Он очень удивился бы, узнав, что, несмотря на свои превращения то в Нерона, то в Наполеона, пэ только не утратил, как многие куда более умные люди, способность понимать окружающих, а напротив, с годами развил ее, и теперь, в свои сорок лет, был мудрее и человечнее, чем в двадцать.

И все же необратимое не укладывалось у него в голове. Ему нужно было излить душу, и, за неимением никого лучшего, он позвонил Джексону викарию, с которым Девин тоже дружил. Откровенно говоря, Фогарти недолюбливал Джексона, считая его человеком суетным, циничным, не чуждым карьеризма, и обычно называл самым бранным из имеющихся в его запасе слов - иезуит. Он не раз спрашивал Девина, что тот находит в Джексоне, но из его ответов мало что уразумел.

- На твоем месте я не слишком доверял бы этому молодому Лойоле, бросил он как-то Девину небрежносветским тоном. Но теперь ему было не до светскости.

- Какое ужасное известие. О Девине. Вы ведь знаете? - сказал он.

- Знаю, - протянул Джексон в своей обычной уклончиво-скрытной манере, словно боясь сказать лишнее даже по такому поводу. - Счастливый исход для бедняги, надо полагать.

Именно этот тон и доводил Фогарти до белого каления. Точно речь шла о дряхлой болонке, которую отправили к ветеринару.

- Надеюсь, Девин это оценил, - зло буркнул он. - Я собираюсь в Дублин, чтобы сопровождать гроб. Вы не поедете, надо полагать?

- Не знаю, смогу ли я вырваться, Джерри, - ответил Джексон, и в голосе его послышалось замешательство. - Я был там всего неделю назад.

- Ну, поеду один, - сказал Фогарти. - Вы, конечно, не в курсе, отчего он умер?

- Ну, он всегда страдал малокровием, - бросил Джексон непринужденным тоном. - Ему нужно было как следует заботиться о себе. Правда, старина О'Лири не предоставлял ему для этого много возможностей.