И с ним тоже острее, чем когда-либо, - вопрос о мужестве. Плоское лицо двери как будто говорило ему: "Ну-ка покажи, сколько его у тебя есть!" Оно пялилось на него, таращилось, бросало вызов, торопило избрать одно из двух - или он распахнет сейчас эту дверь, или нет. Ах, переживать все это значило думать, а думать, как хорошо понимал Брайдон, стоя здесь, пока секунды скользят мимо, значит не действовать, значит, что он уже не действовал до сих пор, и главное, в чем была наигоршая боль и обида, что он и не будет действовать, что придется все это воспринять совсем иначе, в каком-то новом и грозном свете. Долго ли он вот так медлил, долго ли рассуждал? Не было средств это измерить, так как его собственный внутренний ритм уже изменился, может быть, вследствие именно своей напряженности. И сейчас, когда тот был уже заперт там, затравленный, хотя и непокорный, когда чудесным образом все уже было явно и ощутимо доказано, когда об этом уже возвещалось словно кричащей вывеской, - именно теперь эта перестановка ударения в корне меняла всю ситуацию, и Брайдон под конец отчетливо понял, в чем состояла эта перемена.

Она состояла в том, что он теперь как бы получил иное указание, как бы намек свыше на ценность для него Благоразумия! Оно, конечно, давно уже назревало, это откровенье; что ж, оно могло не торопиться, могло точно выбрать время - тот самый миг, когда Брайдон еще колебался на пороге, еще не сделал шага ни вперед, ни назад. И вот с ним происходило самое странное на свете: сейчас, когда сделай он только десяток шагов и нажми рукой на щеколду или, если надо, просто плечом или коленом на филенку двери, и весь его первоначальный голод был бы утолен, все его великое любопытство удовлетворено, вся тревога успокоена, - да, это было поразительно, - но было также и нечто утонченное и благородное в том, что вся его яростная настойчивость вдруг развеялась от одного прикосновенья.