— Прощается тысяча грехов. Но насчитаете ли вы столько? Подождите, дайте мне с ней разделаться.

— Всё условно, но жестокость всё-таки в нашей природе, — сказала она.

— До чего же живучая гадина!

До темноты сидели у моря, было очень тепло. Он вспомнил Магадан, где прошла его юность. Вдруг рассказал историю, как загнанный волками олень, спасаясь, забрёл в море. И как они появились на берегу с ружьями. Олень увидел людей, почувствовал защиту, вышел из воды, пошёл навстречу… Один пьяный мерзавец из их компании всадил в оленя пулю. Все сразу протрезвели.

— Вот так впервые столкнулся я с тупой, бессмысленной жестокостью.

Он говорил спокойно, как о давно прошедшем, перед ней вставало холодное стальное море, тундра, мёртвые глаза доверчивого зверя, — он — совсем юный, с негодованием, презрением, с той чистотой, которая была в нём и которую она чувствовала сейчас.

Из дома отдыха доносилась музыка. Они встали и пошли. Смотрели танцы на открытой площадке.

— Потанцуем? — сказала она.

Он обнял её и повёл. И чувство ритма, танца, свободы, счастья охватили её. Давно она не танцевала. Хорошо быть свободной!

Вернулись домой. Хозяйка опять была на дежурстве. Не хотелось зажигать свет. Улеглись в темноте. Переговаривались о чём-то. Опять молчали. Не спалось. Не спалось.

Она сбросила с себя одеяло, осталась под простынёй.

«Смеет ли она позволить себе свободу? — думала она. — Для себя — да. Да него — нет».

Их кровати разделял только один шаг. Он лежал не шевелясь.

«Смеет ли он позволить себе этот первый шаг? — думал он. — Для того чтобы потерять — да. Для того чтобы сохранить — нет».

— Закурите, — вдруг оказала она. — Закурите же! — приказала она, будто не ему, а себе.