Работы на севере острова велись под наблюдением военного инженера. Но полновластным хозяином над восемьюстами пленными корейцами и китайцами, строившими доты и туннели, назначили поручика Масаносукэ Кацумата. Вот тут он и проявил свой самурайский дух в полной мере.

Кацумата говорил офицерам: «Когда я вижу рожу корейца или китайца, моя рука сама хватается за пистолет. Их нужно уничтожать, как крыс! И чем больше, тем лучше…»

Строительство для военнопленных было адом. Без всякой техники, без взрывных работ, одними ломами и кирками с восхода до захода солнца долбили они каменное нутро сопок. На четвереньках, падая, цепляясь сбитыми в кровь руками за острые выступы скал, из последних сил тянули изнуренные люди на деревянных салазках тяжелые каменные глыбы. Когда кто-нибудь падал в изнеможении, к нему тотчас подбегали надсмотрщики. Били ногами, прикладами. И если он и тут не поднимался, заставляли других пленных волоком тащить в штрафной барак.

Врачебной помощи в лагере не оказывали. Тем, кто еще имел силы и работал не разгибаясь, два раза в день давали жидкую похлебку из гнилых овощей и горстку риса. Тем, кто, как говорил Кацумата, «ленился», давали только раз в день. А пленных, которые уже не могли работать, Кацумата приказал помещать в штрафной» барак и не кормить совсем… От побоев и истощения каждый день умирали люди. И только тогда, чтобы удостовериться, что пленный действительно умер, появлялся, фельдшер-японец.

Однажды группа военнопленных решила бежать. Кацумата, узнав об этом от шпиков, лишь ухмыльнулся: «Пусть прогуляются». Но когда ночью беглецы спустились к океану, на мысу вдруг вспыхнули прожектора. И Кацумата, на глазах специально приглашенных для, этого зрелища офицеров, хладнокровно расстрелял их, из пулемета.

Количество людей изо дня в день все уменьшалось. Но это не беспокоило коменданта лагеря военнопленных. Он требовал других. И ему присылали снова и снова. А через какое-то время и эти «свежие» рабы умирали. Их тела сбрасывали со скалы в океан, прямо в стаю вечно круживших тут акул.