— Не выступай, Славка, давай паспорт. Некогда.

— Да у меня его правда нету, — промямлил Канаев, глотая слезу.

— Как нету?! — яростно завопил Васька, бросился к нему и ахнул кулаком в бок. — Довыступаешь… поезд уйдет, дурак! Ведь я тебе только что паспорта по лестнице послал!

— А она как бросится! — Канаев указал на дежурную. — Тащит меня и тащит. Ну, книжка там и застряла, на ступеньках. А может быть, и это… нырк! Я не видел.

— И деньги — нырк? — потрясенно прошептал Тарабукин.

— Ага. Нырк.

— Десять рублей! — Васька метнулся к двери, хлопнул ею и побежал к эскалаторам. Вернувшись через несколько минут, он отрицательно покачал головой в ответ на вопрошающий взгляд милиционера. Славка сразу сжался, стал угрюм, напряжен, преувеличенно внимательно смотрел в сторону сержанта — для того, наверно, чтобы не встречаться с другом глазами.

— Так ты, субчик-голубчик, выходит, потерял и документы и деньги? — спросил милиционер Славку. — Ну-ка, расскажи, как это у тебя получилось.

Славка рассказал. Васька сидел, как каменный, выпятив нижнюю губу: ему жалко было и паспортов, и денег, и кожаной обложечки. Хорошая такая обложечка, материн подарок.

— Добезобразничались! — каркнула тетка, внимательно слушавшая Славкин рассказ.

Ваську встрепенули ее слова. Он заподскакивал, с ненавистью поглядел на обличительницу и пробурчал:

— Это, может, ваши знакомые безобразничают. А мы только что школу закончили и на юг едем, к морю.

— Еще того не лучше! И отпускают ведь отцы-матери… Одно баловство! Разве мы-то в их годы о морях думали? С утра соскочишь, так дрова принеси, печку истопи, скотину накорми, да ведь еще на работу надо успеть, а уж после работы-то — эх! — Тетенька внезапно пригорюнилась, сникла и сразу потеряла всю свою злость.

Милиционер промычал что-то невнятное: видно, у него о детстве остались более отрадные воспоминания.