Настроение у Джона после завтрака было неважное. Ему предстоял путь в Кекстон: раньше дорога туда в шарабане отнимала почти три часа, а теперь это расстояние без всяких усилий можно было покрыть за двадцать минут.

Он зажег сигару и отправился на прогулку, правда, не по улицам Кекстона, а по улицам городка в десяти милях от него. Если он приедет в Кекстон к вечеру, скажем в сумерках, то...

И вдруг с какой-то щемящей болью Джон осознал, что жаждет темноты, приветливости тихих вечерних огней. Лилиан, Джо, Герман и все остальные... Восемнадцать лет прошло и для них, не только для него. Теперь ему в какой-то мере удалось превратить свой страх перед Кекстоном в страх за других людей, и он почувствовал облегчение. Но тут же вспомнил, что он затеял, и ему снова стало не по себе. Придется столкнуться с большими переменами, с новыми людьми, новыми зданиями, с людьми средних лет, ставшими стариками, с молодежью, которая стала теперь поколением средних лет. Во всяком случае, теперь он думал о других. Теперь он уже не думал только о себе, как в те времена, когда писал домой восемнадцать лет назад. "Неужели я по-прежнему думаю только о себе?" - вот к чему сводился вопрос.

Действительно, нелепое положение! Он так весело проехал по горной части штата, Нью-Йорк, по западной части Пенсильвании, по восточной части Огайо. В полях и городах люди были заняты работой, фермеры ехали на машинах в город, на отдаленной дороге, тянувшейся по долине, поднимались облака пыли. Около какого-то моста он остановил автомобиль и немного погулял по берегу ручья, который, извиваясь, исчезал в лесу.

К людям он относился сочувственно.