Француз, побледнев как мертвец, ошарашено уставился на лжесвидетелей своего позора, а потом обвел всех взглядом, полным безмерного ужаса. Темно-багровая краска стала медленно заливать его лицо.

Во всех устремленных на него взглядах читалось сострадание и презрение — теперь никто не сомневался, что человек, занимающий высокий пост во французском военном министерстве, унизился до шулерства.

Графу стало ясно, что он стал жертвой заговора, и у него вырвались слова, которых не понял пристально наблюдавший за всем происходящим человек-обезьяна. Зато Тарзан ясно понял все остальное и, оттолкнувшись от косяка, мягкой звериной поступью двинулся к человеку, только что покинувшему кресло в углу.

Он перехватил его возле двери и взял за руку выше локтя.

— Pardon? — недовольно пробормотал этот субъект, чье лицо обезображивали оспинки, видные даже сквозь редкую черную бородку.

Человек-обезьяна крепче сжал его руку, молча потащил к столу, и впервые в жизни Николай Роков ощутил, что имеет дело с мускулами, не уступающим в силе его собственным.

Он пытался вырваться, ругался, извивался, но черноволосый юноша выволок его на середину комнаты и бросил к столу.

— Джентльмены, позвольте кое-что прояснить, — сказал Тарзан, свирепым взглядом удерживая Рокова от попыток к бегству. — Вот этот господин, которому я только что помешал покинуть комнату, положил три карты в карман графа де Куд. Я видел эту сцену в зеркале, а перед игрой наблюдал, как негодяй сговаривался с человеком, только что обвинившим графа в шулерстве.

Все кругом возбужденно зашумели.

— Бог ты мой! Николай! — воскликнул граф де Куд, взглянув на типа, который потирал руку, полураздавленную стальными пальцами Тарзана. — Я должен был догадаться, что это твоя проделка! А вас, господин Павлов, — повернулся он к своему обвинителю, — я не узнал сразу только потому, что вы сбрили бороду. Но с бородой или без бороды — вы все такой же негодяй, каким были раньше!