Ганс Касторп незаметно продолжал наблюдать за ним.

- Но ведь ты все-таки замечательно поправился, - возразил он, качнув головой.

- Разве? Впрочем, я ведь тоже так считаю, - согласился Иоахим и, выпрямившись, откинулся на спинку сиденья; однако опять сполз и сел боком. Конечно, мне лучше, - продолжал он, - но окончательно я еще не выздоровел. В верхней части левого легкого, где раньше были хрипы, теперь только жесткое дыханье, это не так уж плохо, но внизу дыханье еще очень жесткое, есть сухие хрипы и во втором межреберном пространстве.

- Какой ты стал ученый, - заметил Ганс Касторп.

- Нечего сказать, приятная ученость! Как мне хотелось бы вместо санатория очутиться в армии и вытряхнуть всю эту ученость из головы, ответил Иоахим. - А потом у меня все еще появляется мокрота, - он небрежно и раздраженно передернул плечами - новый для него жест, который ему не шел, затем из бокового кармана вытащил до половины некий предмет, показал кузену и тут же спрятал; это была плоская, слегка изогнутая фляжка синего стекла с металлической крышкой. - Такие штуки носит с собой большинство из нас здесь наверху, - пояснил он. - И прозвище ей дали весьма остроумное. А на пейзаж ты обратил внимание?

Ганс Касторп и так смотрел во все глаза.

- Замечательно, - сказал он.

- В самом деле? - спросил Иоахим.

Оставив за собой неравномерно застроенную длинную улицу, которая тянулась вдоль узкоколейки, они свернули влево, переехали через полотно железной дороги, через мост над потоком, и экипаж стал подниматься в гору по отлогому шоссе, навстречу лесистым склонам. Там, на поросшей травою площадке, немного выше курорта, стояло длинное здание, обращенное фасадом на юго-запад, с увенчанной куполом башенкой и множеством балкончиков, благодаря чему оно издали напоминало пористую губку со множеством ячеек; в этом здании уже вспыхивали вечерние огни. Быстро надвигались сумерки.