Отец вышел за ограду к толпе. - Чего надо? Не пущу, - сказал отец, - поворачивайте-ка оглобли! Вы мне еще тут заразы нанесете в родильный. Дезинфицируй потом... - Ты, доктор, только бы Балбаша на руки выдал... Под расписку. Мы б его... вылечили... - У больного Балбашенко, - строго и раздельно ответил папа, - высокая температура. Я не могу его выписать. И никаких разговоров! И не шумите. А то больные пугаются - это им вредно. Толпа тихо подвинулась ближе. Но тут из нее вышел старый грузчик и сказал так: - Доктор, ребята, правильно излагает. Им ихняя специальность не позволяет. Пошли, ребята. А только мы Балбаша и после закончим. Извиняйте за беспокойство. Балбаша "закончили" через три месяца.

ЗЕМЛЯ ХАНОНСКАЯ

Папа очень вспыльчив. В сердцах он оглушителен. Нам тогда влетает "под первое число" и под двадцатое. Нам всыпается и в хвост и в гриву, нас распекают во всю ивановскую, нам прописывают ижицу... Тогда на сцену выступает мама. Мама у нас служит модератором (глушителем) в слишком бравурных папиных разговорах. Папа начинает звучать тише. Мама - пианистка, учительница музыки. Целые дни у нас по дому разбегаются "расходящие гаммы", скачут, пиликают экзерсисы - упражнения. Унылый голос насморочной ученицы сонно отсчитывает: - Раз-ын, два-ын, три-ын... Раз-ын, два-ын... И мама поет на мотив бессмертного "Ханона": - Первый, пятый, третий палец, снова первый и четвертый. Тише руку, не качайте. Пятый, первый... И все наше детство было положено на эту музыку. У меня до сих пор все воспоминания поются на мотив "Ханона". Только дни, утонувшие в липкой микстуре жара, дни нашего дифтерита, кори, скарлатины, крупа, вспоминаются без аккомпанемента. Мама сама выхаживала нас. Мама близорука. Она низко наклоняется к пюпитру, и к концу дня в глазах у нее рябит от черненьких вибрионов, которые называются нотами. На папином столе в кабинете есть бумагодержатель - тонкая, длинная дамская рука из бронзы зажимает рецепты, почтовые квитанции, счета. Вот у матери точно такие руки.