- Собака будет рада, - сказал я.

- Собака? - сказал Сарторис.

- Помойка там будет лучше, - сказал я.

- А-а, вон вы о чем, - сказал Сарторис. Его разжаловали в младшие лейтенанты - за проникновение в запретную зону на государственной машине и оставление ее без охраны - и перевели в другую эскадрилью.

Мы разговаривали накануне его отъезда. У него были выбиты все передние зубы, так что он почти не мог говорить и извинился за это; он, впрочем, и раньше, и с передними зубами, почти не умел говорить.

- Они перевели меня в другую эскадрилью, - сказал он, - а машины-то там те же, "кэмелы". Смех, да и только.

- Смех? - сказал я.

- Лететь по прямой я на нем, конечно, могу, - сказал он. - Даешь полный газ, ну, иногда выравниваешь, - это я могу. А вот управлять "кэмелом" - это я не умею. Возьмем, к примеру, посадку. Ты открываешь воздушную заслонку и идешь вниз. Потом считаешь до десяти и, если не гробанулся, выравниваешься. И если после посадки ты вылезаешь из кабины сам и тебя держат ноги - значит, ты сел хорошо. Ну, а если это корыто может еще раз взлететь, ты просто ас. Но смех-то не в этом.

- Не в чем?

- Да не в том, что они летают на "кэмелах". А в том, что они летают ночью. Это ночная эскадрилья. Они небось все до единого сейчас в городе и вернутся только вечером, к началу полетов. Меня перевели в ночную эскадрилью. Вот в чем смех-то.

- Смех-то, оно конечно, смех, - сказал я. - Но разве нельзя ничего сделать?

- Как это нельзя? Знай себе следи за воздушной заслонкой и старайся не гробануться. Держись за воздух и не садись, пока не расстреляешь осветительные ракеты. Я все обмозговал. Я буду болтаться в воздухе, пока не выпущу все ракеты и пока солнце не взойдет. Я и днем-то не умею управляться с "кэмелом". А они ничего не знают.

- И все-таки, - сказал я,- вы сделали больше, чем обещали. Вы прогнали его с европейской земли.

- Во-во, - сказал он.