Он продолжал рассматривать что-то поверх моей головы, еще бы, с двадцатью-то нетленными романами в арсенале - чего себе не позволишь; мне нестерпимо захотелось встать и уйти немедленно, не приступая к делу, но глупо как-то: я потратил столько сил на дорогу, и я предложил ему партию в шахматы. "Много времени отнимет, - отрезал он. - А мое почти истекло. Раньше надо было приходить". После этих слов мне надлежало подняться и уйти, на что он и рассчитывал, но я вежлив и деликатен до щепетильности, это моя вечная слабость, одна из них. Поэтому я сказал: "Ну, не больше часа". - "Да, - согласился он. - Сама игра. А возбуждение от победы или досада от проигрыша? Моему сердцу это уже не по силам. Да и твоему". Я не ответил, не хватало еще обсуждать мое здоровье с ним. Но сделал ответный ход: "А, так ты боишься смерти". - "Чушь. Просто мне надо успеть закончить дело всей моей жизни". Именно так он и выразился, выспренно - с души воротит. Палку свою я положил на пол и теперь нагнулся поднять ее, пора было кончать балаган. "Умирая, мы, по крайней мере, перестаем противоречить себе", - сказал я, совершенно не рассчитывая, что он поймет, куда я клоню. Его высокомерие конечно же не позволило ему уточнить, что я имею в виду. "Я не хотел сделать тебе больно", - сказал он. "Больно? Да мне глубоко плевать, - парировал я довольно громко, видимо немного разнервничавшись, и на те безделицы, что я сочинил, и на ту ерунду, что не написал!" Потом я встал и произнес перед ним настоящую речь: "Ежечасно мир избавляется от тысяч кретинов. Представь, ну просто прикинь, сколько за сутки угасает светильников разума, а в них-то вся дурь и копится. Вытравить глупость никак не удается, потому что часть ее оседает в книгах, которые кое-кто пишет, и, пока люди будут читать романы, эти самые, хотя они, в основном, все на один манер, глупость будет жить и множиться! - А потом я добавил, немного, признаю, невпопад: - Вот почему я пришел сыграть партию в шахматы".