Немецкая артиллерия била над нашими головами. Должно быть, они обстреливали дорогу, идущую из города.
Был тут один солдат-должно быть, солдат? - с обнаженным торсом, гипсовой повязкой, кое-как наложенной на левое плечо и руку, висевшую на марлевой перевязи, лицо его обросло трехдневной щетиной. Когда он окликнул меня: "Мсье Жюлеп", я так и подскочил. Теперь я был лейтенант Вандермелен, кто же мог?..
- Вы меня не узнаете!.. Дорен, брат Ивонны...
- Как, Эмиль, вот это да!
Он рассказал мне, что находился в группе волонтеров кавалерийского дивизиона. После Дюнкерка им дали слишком мало танков, впрочем, сам он сидел за рулем "Гочкиса"...
- Его не сравнишь с "Птит Рен", верно, Эмиль?
Он лишь слабо улыбнулся в ответ. Наверно, у него сильно болело плечо. Он то и дело машинально протягивал правую руку и дотрагивался до гипса. Оказывается, он прибыл из окрестностей Рамбулье, его группа волонтеров обстреливала дорогу из пулеметов... после ухода армии...
- Просто чудно... Рамбулье... Сколько раз мы мотались туда на великах... я и Розетта...
Он не знал, что с Розеттой и детьми, быть может, они все еще в Панам, под самым носом у бошей... а может, и того хуже, бредут куда-то по дорогам, как и... Где-то неподалеку разорвался снаряд. Я не дослушал продолжения, меня позвал капитанвоенврач. Собрались, чтобы обсудить обстановку. Ходило множество слухов. Американцы намерены вступить в войну, русские атаковали бошей, а в Париже теперь коммунизм... Люди повторяли все слухи, ничему не веря, и глядели друг на друга, стараясь понять, что думают об этом другие. То был первый день, когда мы так ясно осознали свое поражение. В погребке здесь хранилось доброе вино, не оставлять же его фрицам, ведь они и пить-то не умеют.