Шальные выстрелы полусонных сторожей не пугали его, и хоть все-таки не раз с пронзительным свистом проносились над ним пули, но ни одна не попадала в цель, и никто из его стада не очутился "на дереве". Эти страшные деревья, увешанные трупами кабанов, свежими, разлагающимися, высохшими, с тяжелым зловонием, окружающим их, высятся на опушке леса, чтобы отпугивать ночных разбойников, лакомых до вкусных, сочных стеблей молодого риса. Так в старину подолгу качались на виселицах вымазанные смолой тела преступников.

Но грозная участь неосторожных родичей не пугала секача; он равнодушно проходил мимо этих пугал и, наверно, еще долго оставался бы среди деревень предгорий Эльбруса, если бы его опустошения не вывели из себя, наконец, всех окрестных поселян. Секача начали выслеживать. Какой-то охотник по следу нашел дневное убежище стада, большую, выстланную мхом и ветвями яму, "котел", в котором кабаны спали, все уткнувшись носами в середину. Выстрел на этот раз не прошел даром: одна свинья осталась на месте. Спугнутое, встревоженное стадо беспокойно провело остаток дня, а ночью всюду, куда бы они ни пробовали пробраться, их стали встречать пулями. Преследование продолжалось и следующие двое, трое суток; казалось, в полном безмолвии пробирались кабаны к знакомым лазейкам, но все-таки везде длинные огневые языки вдруг проскальзывали среди тьмы, и громкие выстрелы раскалывали ночную тишину. Кончилось тем, что сам секач получил не опасную, но болезненную рану в бедро. Тогда стадо схоронилось в лесу, питаясь корнями, опавшими плодами, но следы "истребителя полей" были хорошо известны охотникам. Его продолжали выслеживать; на свое счастье, кабан чуял человека на 500-6130 шагов, и только осторожность несколько раз спасала его. Свита секача почти вся разбежалась. Одинокий и злой, бродил он по темному, глухому лесу, готовый на бой с кем угодно, но что мог он поделать с ласточкой-пулей? И тогда он ушел.