По мере чтения пространной филиппики, оповещавшей слушателей о его злодейских махинациях как главаря и вдохновителя инспирированной соседней державой антивоенной организации, с узником из 212-й камеры на глазах у всех начало совершаться странное превращение. Он постепенно выпрямлялся, словно вырос на несколько вершков, в посадке его головы обозначилась даже особая горделивая осанка. Раз и другой он открыто обвел глазом длинные ряды подсудимых, и во взгляде его - как уверяла потом одна из присутствовавших дам - было что-то от полководца, озирающего свои боевые резервы. Черты его лица обострились и выражали нарастающее возбуждение, даже стеклянный глаз засверкал необычным, возбужденным блеском. Когда чтение оборвалось и председатель, назвав фамилию главного обвиняемого, спросил - признает ли он себя виновным, тот вдруг встал и сказал очень громко, голосом, прерывающимся от волнения: - Да, я признаю себя виновным! Виновным в том, что нас здесь только восемьдесят. На самом деле нас больше, гораздо больше! Я понял это только сегодня! Мы все не хотим войны! Нам надоело жить в постоянном страхе, что не сегодня-завтра вы опять начнете нас убивать!.. Поднялся шум. Старик за столом долго, как цепами, дубасил звонком гомон. Обращаясь в сторону подсудимого, он сурово напомнил ему, что здесь не коммунистический митинг, а суд. В случае еще одной подобной выходки он будет вынужден удалить обвиняемого из зала. Подсудимый, оглушенный колокольным звоном, молчаливо опустился на место. Видно было, что шум и звон сбили с него все красноречие, он как бы поперхнулся словами. Он безразлично смотрел на востроносого защитника, сокрушенно качающего головой и горестно разводящего руками. Все постепенно пришло в норму. Люди на скамьях подсудимых один за другим, как школьники, прилежно твердили: "Да, признаю!" Среди выкрикиваемых председателем фамилий были и все три Миевские и Мильский, но узник из 212-й камеры на звук их фамилий даже не обернулся. Шли показания свидетелей.