– Ну-ка, Элионор, посиди на коленях у Харри, но поосторожней! Он у нас еще девственник, не обижай его, ладно? – он зарычал от хохота и повернулся к Чабби. – А тебе, старик, пора перестать хихикать. Только и знаешь, что ухмыляешься, словно идиот.

Чабби надулся, лицо его собралось в складки, как у бульдога.

– Эй, мистер бармен, дай старине Чабби выпить. Может, тогда он прекратит свои дурацкие смешки! – надрывался Анджело.

В четыре пополудни он, наконец, прогнал девиц и остался сидеть один напротив своего стакана. Рядом лежал, зловеще поблескивая в свете ламп, его заточенный, как бритва, рыбацкий нож. Анджело что-то невнятно бормотал себе под нос, погрузившись в глубокую хмельную меланхолию. Время от времени он проверял большим пальцем лезвие ножа и окидывал злым взглядом зал. Никто не обращал на него внимания. Чабби сидел рядом со мной, улыбаясь, как большая коричневая жаба, открыв свои крупные, подозрительно белые зубы и розовые пластмассовые десны.

– Харри, – проговорил он с чувством, обняв меня за шею крепкой, мускулистой рукой. – Ты хороший парень, Харри. Знаешь, я хочу сказать тебе что-то, чего еще никогда не говорил.

Я мудро кивнул, а он набрался духа, чтобы произнести признание, которое делал каждый раз в день получки: «Харри, я люблю тебя, старина, люблю сильней, чем собственного брата.»

Я приподнял его замусоленную фуражку и легонько погладил его коричневую лысину: «Ах, ты мой возлюбленный, лысоватый блондинчик!» Он на минуту отстранился от меня, вглядываясь в лицо, а затем разразился хохотом, скорее напоминающим рычание льва. Его смех был таким заразительным, что, когда Фред Кокер вошел в бар и присел к столу, мы никак не могли остановиться.

Фред поправил пенсне и чопорно произнес:

– Мистер Харри, я только что получил послание из Лондона. Ваши клиенты не прибудут.