Она обернулась.

- Остерегайся его! - сказала она страстно.

Он скривил рот.

- Обоим нам следует остерегаться его. Хотя, собственно, я-то его знаю. Он комедиант.

Она с трагическим видом вышла на середину комнаты.

- Этого не смей касаться!

Он поклонился:

- А ты - его сестра.

- Как мы в сущности чужды друг другу, мой милый! - сказала она презрительно.

Он побледнел и выкрикнул:

- Я об этом редко забываю!

Она сказала приподнятым тоном:

- Его я понимаю. Почему он мне только брат!

- Попробуй повторить это при нем! - предложил он насмешливо.

- И зачем тут ты? - вопрошала она, сама увлекаясь собственным юным безмерным страданием.

Он протянул к ней руку.

- Ты упоительна, Леа!

- Не называй меня Леа!

Теперь возмутился он:

- Во мне течет иная кровь, чем в вас. Да, да, моя свежее. Меня чувства не лишают равновесия. Передо мной многим придется сгибаться.

С этим он удалился. Леонора только пожала плечами ему вслед. Комната напротив, где плакал ее брат, была теперь пуста. Когда он, набегавшись, вернется домой? Она не сомневалась, что он бегает по городу, ничего не видя и не слыша, мысленно принимая самые отчаянные решения. Ее позвали обедать, но она медлила. "Я встречу его на лестнице, когда он вернется. На этот раз, будь что будет, я обниму его. Ведь я однажды уже на это отважилась. Мне тогда было двенадцать лет, ему - четырнадцать".

Вот он уже и возвращается. Она ждала его на лестнице; в его судорожно перекошенных губах дымилась папироса. Когда брат увидел сестру, губы перестали дергаться, возбуждение и досада улеглись. Он даже улыбнулся с растерянным видом и, как она, чуть приподнял руки; из этого жеста могло возникнуть объятие. Но нет, соприкоснулись только их руки. Потом по-братски застенчиво он открыл перед ней дверь в зал, и она прошла впереди него.

Тут появились и родители, все молча расселись по своим местам за круглым столом, накрытым посреди комнаты под хрустальной люстрой с восковыми свечами.