Она сказала с удивлением, в котором сквозила некоторая досада:

- Ты уж и двери сам открываешь. А Жюли где?

Ему сдавило горло, он часто дышал, силился ответить и не мог произнести ни слова.

- Ты что, онемел? Я спрашиваю, где Жюли? Он пробормотал:

- Она.., она.., она ушла...

Жена рассердилась:

- Как ушла? Куда? Зачем?

Он понемногу оправился и почувствовал, как в нем закипает острая ненависть к наглой женщине, стоящей перед ним.

- Да, ушла, ушла совсем . Я ее рассчитал..

- Ты ее рассчитал?.. Рассчитал Жюли?.. Да ты в уме ли?..

- Да, рассчитал, потому что она надерзила и потому.., потому, что она обидела ребенка.

- Жюли?

- Да... Жюли.

- Из-за чего она надерзила?

- Из-за тебя.

- Из-за меня?

- Да... Потому что обед перестоялся, а тебя не было дома.

- Что она наговорила?..

- Наговорила.., всяких гадостей по твоему адресу... Я не должен был.., не мог слушать... - Каких таких гадостей?

- Не стоит повторять.

- Я хочу знать!

- Она сказала, что такой человек, как я, на свою беду, женился на такой женщине, как ты, - неаккуратной, ветреной, неряхе, плохой хозяйке, плохой матери и плохой жене...

Молодая женщина вошла в переднюю вместе с Лимузеном, - тот молчал, озадаченный неожиданной сценой. Она захлопнула дверь, бросила пальто на стул и, наступая на мужа, раздраженно повторила:

- Ты говоришь.., ты говоришь.., что я...

Он был очень бледен, но очень спокоен. Он ответил:

- Я, милочка, ничего не говорю; я только повторяю слова Жюли, ты ведь хотела их знать; и позволь тебе заметить, что за эти самые слова я и выгнал ее.

Она дрожала от безумного желания вцепиться ему в бороду, исцарапать щеки. В его голосе, в тоне, во всем поведении она уловила явный протест, но ничего не могла возразить и старалась перейти в наступление, уязвить его каким-нибудь жестоким и обидным словом.