- Замолчите,- прошипел Ракюссен,- или я сверну вам шею!

Вдруг он заплакал.

- Я уничтожен! - рыдал он у меня на груди.- О! Какой стыд! Где моя мама? Я хочу к маме!

- Здесь я, Ракюссен, дружище,- воскликнул я.- Вы можете полностью; на меня положиться!

В течение всего этого времени зеваки на тротуаре смотрели на нас с неослабевающим вниманием. Первым устал от спектакля голубь. Он резко дернул колокольчик, лошадь тронулась, сани легко заскользили по снегу. Голубь то и дело оборачивался и бросал на нас ничего хорошего не сулящий взгляд. Ракюссен продолжал всхлипывать, и я начинал ощущать то странное чувство, которое у меня не предвещает ничего хорошего, как будто мой череп сжимают какие-то тиски. Сани остановились перед зданием, над которым развевался советский флаг. Голубь спрыгнул с сиденья, забежал внутрь и тут же вернулся в сопровождении полицейского.

- Товарищ,- воскликнул я,- мы целиком переходим под вашу защиту. Мы двое - мирные американские туристы, и с нами только что обошлись крайне недостойным образом. Этот izvoztchik...

- Почему этот мерзкий голубь привез нас в участок? - перебил меня Ракюссен. Полицейский пожал плечами.

- Вы находились в его санях целый час, но так толком и не объяснили, куда вас нужно отвезти,- объяснил он нам на чистейшем английском.- К тому же ваше поведение показалось ему странным, и он даже утверждает, что вы смотрели на него угрожающе. Вы напугали его, товарищи. Этот izvoztchik не привык к туристам и их чудаческим манерам. Его можно понять.

- И он вам объяснил все это? - мрачно спросил Ракюссен.

- Да.

- Значит, он говорит по-русски? Полицейский был искренне удивлен.

- Товарищи туристы,- сказал он,- я могу вас заверить, что девяносто пять процентов нашего населения говорит и пишет на своем родном языке.

- Включая и голубей?

- Товарищи туристы,- сказал полицейский с некоторым пафосом,- мне не довелось бывать в Соединенных Штатах, но я могу вас заверить, что у нас к образованию имеют доступ все, независимо от расы.