Но тут произошла преудивительнейшая, какую только можно вообразить, сцена. Старца, чья душа разрывалась от сугубо личной скорби и исключительно интимной, органичной, просто-таки физиологической потребности, при звуках труб охватило неодолимое - и естественное для всякого родителя - желание еще разок потрогать сына, пощупать его, ощутить, почувствовать. Он приблизился к нему и простер длани - сын, однако же, резко попятился.

- О нет! - крикнул он. - Коль на "вы", так на "вы"!

Это настолько потрясло отца, что он вырвался из рук удерживавших его старших сыновей и, уже ни с чем не считаясь, кинулся к младшему.

- Не на "вы", не на "вы", сын! Позволь тебя коснуться! Не на "вы", не на "вы"!

Но чем более душераздирающими становились его вопли, тем холоднее и официальнее звучал непреклонный ответ Мацулика:

- Прошу обращаться ко мне на "вы"!

Гости кольцом обступили их. В репродукторе мерно загрохотали орудия. Тут и старшие сыновья, видя, как страдает отец, принялись умолять брата, чтобы он сжалился и позволил перед собой извиниться. К их мольбам присоединилась мать. Однако чем горячее становились просьбы, тем неприступнее, холоднее, ледянее, тем отшлифованнее, отполированнее становился младший в семье и неказистый доселе радиот, тем непреклоннее звучал его ответ:

- Попрошу на "вы"!

- Не на "вы", только не на "вы", сынок!

А ответ - холодный, твердый, неумолимый, отточенный - был прежним:

- Попрошу на "вы"!

В эту минуту восторженный рев, вырвавшийся из репродуктора, оповестил слушателей, что Пампелан поднялся на трибуну и сейчас обратится к собравшимся толпам с речью. А ответ был тот же - холодный, твердый и формальный:

- Попрошу на "вы"!

Отец совершенно расквасился. Слезы текли у него по усам.