- Слово бедняка, буду ходить, только дело уладьте.

- Когда, по-твоему, мне навестить твоего отца?

- Да чем скорей, тем лучше. Хоть нынче, если можете.

- Тогда через полчаса: поужинаю и приду.

- Хорошо. Через полчаса.

- Итак, уговорились, сын мой. До свидания!

- До скорого, господин кюре! Очень вам благодарствую.

- Не за что.

И Сезер Ульбрек направился домой с таким чувством, точно у него камень с души свалился.

Он арендовал маленькую, совсем крошечную ферму: они с отцом были небогаты. Жили они одни со служанкой, девочкой лет пятнадцати, которая стряпала, ходила за курами, доила коров, сбивала масло, и жилось им нелегко. Сезер был хороший хозяин, но у них не хватало земли, не хватало скота, и зарабатывали они только на то, без чего никак уж не обойтись.

Старик больше не мог работать. Угрюмый, как все глухие, разбитый, сгорбленный, скрюченный разными хворями, он бродил по полям, опираясь на палку, и с мрачной подозрительностью поглядывая на людей и скотину. Порой он устраивался на краю канавы и неподвижно просиживал там долгие часы, бессвязно раздумывая о том, что всегда заполняло его жизнь - о ценах на яйца и зерно, о солнце и дожде, которые то на пользу, то во вред урожаю. И его старые, искореженные ревматизмом суставы, пропитавшиеся за семьдесят лет сыростью приземистой лачуги под вечно мокрой соломенной крышей, продолжали вбирать в себя испарения влажной почвы.

В сумерках он возвращался, садился на свое место у края кухонного стола и, когда перед ним ставили глиняный горшок с похлебкой, не сразу принимался за еду, а сначала обхватывал посудину искривленными, словно сохранявшими ее форму пальцами и грел об нее, зимой и летом, руки, чтобы ничего не пропало: ни частицы тепла - дрова стоят дорого; ни капли варева туда положены соль и сало; ни крошки хлеба - на него уходит пшеница.

Затем он влезал по лесенке на чердак и укладывался там на сенник; сын уходил в закоулок, выгороженный за печью; служанка запиралась в подполе темной яме, где раньше хранили картошку.