ГАСТОН (сокрушенно). Да нет...

Пауза.

Скорее, смех берет.

ГЕРЦОГИНЯ. Слышите, Юспар?

ЮСПАР (примирительным тоном). Но он же фактически ребенок.

ГЕРЦОГИНЯ (безапелляционно). Теперь детей нету. Он просто неблагодарный. (Гастону.) Ваш случай один из самых волнующих в психиатрии; вы одна из самых душераздирающих загадок минувшей войны, и -- если я правильно поняла ваше вульгарное выражение -- вас это только смешит? Ведь вы -- как совершенно справедливо выразился один журналист, и весьма талантливый журналист! -- вы, в сущности, неизвестный солдат, только не мертвый, а живой, и вас это смешит? Неужели вы никого не уважаете?

ГАСТОН. Но раз это я сам...

ГЕРЦОГИНЯ. Это совершенно не важно! От имени тех, кого вы собой представляете, вы обязаны запретить себе смеяться над собой. Не воображайте, что я просто острю, эти слова выражают самые заветные мои мысли: когда вы видите себя в зеркале, Гастон, вы обязаны снимать перед собой шляпу.

ГАСТОН. Я... перед собой?

ГЕРЦОГИНЯ. Да, вы перед собой. И все снимают, зная, что вы собой олицетворяете. Кто вы такой, чтобы не признавать ничего святого?

ГАСТОН. Никто, ГЕРЦОГИНЯ.

ГЕРЦОГИНЯ. Лукавый ответ! Вы наверняка считаете себя каким-то значительным лицом. Просто газетная шумиха вскружила вам голову, вот и все.

ГАСТОН пытается заговорить. .

Не возражайте, а то я рассержусь!

ГАСТОН, опустив голову, снова отходит к статуэткам.

Ну как вы его находите, Юспар?

ЮСПАР. Такой же, как всегда, равнодушный.

ГЕРЦОГИНЯ. Равнодушный! Вот оно наконец нужное слово. Целую неделю оно вертелось у меня на языке, только я не сумела его вымолвить. Равнодушный! Именно так. А тут с минуты на минуту должна решиться его судьба. Ведь не мы с вами, надеюсь, потеряли память, ведь не мы разыскиваем родных? Права я, Юспар, или нет?

ЮСПАР. Конечно, не мы.