Но и тут смыло почву, и им пришлось наконец спуститься с высот к плодородным низинам в ту разраставшуюся часть округа Кобб, где росла сочная кукуруза, зеленым бархатом распускались табачные листья и среди кедров, тюльпанных деревьев и кленов виднелись белые домики. Впрочем, жить в белых домиках с известняковыми трубами им не пришлось. Жить им пришлось в лачугах на краю фермы да в хижинах - ничуть не лучше, чем двести лет назад за горами или, позже, на высотах округа Кобб. Но теперь эти лачуги и хижины стояли на чужой земле, и проклятие, которое они несли с собой через горы, которое было им дороже, чем форма для литья пуль и бабушкино стеганое одеяло, проклятие, которое пульсировало в их крови и определяло их привычки, - совершило круг вместе с ними.

Одним из таких людей был Джеф Йорк, но он избавился от проклятия. Для этого ему потребовалось больше тридцати лет, с отрочества и до пятидесяти. И потребовалось работать от зари до зари, из года в год, до седьмого пота, и отказывать себе во всем, пока такое самоограничение не стало для него неким темным, тайным наслаждением, безумным удовольствием, чем-то вроде неодолимого порока. Зато эти годы принесли ему шестьдесят акров земли с домом и сараем.

Земля, которую он купил, вначале была не очень хорошей. Она истощилась за годы невнимательного и небрежного отношения к ней. Но Джеф Йорк посадил в оврагах кусты, чтобы больше не вымывалась почва, и засеял истощенные поля клевером. Починил ограду, жердь за жердью. Залатал на домике крышу и подпер веранду, покупая доски и дранку чуть ли не поштучно, в зависимости от того, на сколько хватало блестящих от пота и скользких от жира четвертаков и полудолларов. Потом покрасил дом. Покрасил в белый цвет, зная, что так надо красить дома, стоящие среди кленов, вдали от дороги, за клеверным полем.

В последнюю очередь он поставил ворота. Патентованные ворота, к которым можно было подъехать и открыть их, просто дернув за веревку, не слезая при этом с лошади или повозки.