- Не знаю, - прошептал Майкл.

- Полкроны он дал мне. Ну как, по-вашему, могу я купить платье за полкроны? Так я встала, голубчик, и так начистоту ему и сказала. "Больше тебе от меня ничего не будет, старая попрошайка", - заявляет он. "Ах вы так, святой отец, - говорю я, - ну раз вы так, я вас беспокоить не стану, - говорю, - а пойду прямехонько к пастору Болтону и посмотрю, не даст ли он столько, сколько мне нужно". - Она снова засмеялась. - И пошла себе прочь, голубчик, пошла прочь, а отец Дюэн - за мной, я бежать, и он бежать. "Вернись!" - кричит. Так и гнался за мной по Шендон-стрит. Смех и грех, смех и грех, господи!

Еще громче зашумел ветер, захлопал что есть силы ставнями. Пошел сильный дождь. Заплясало пламя свечи, а старая лиса затеяла яростный спор с Эллен о вере.

- Монашки? Монашки! - доносился до меня ее вопль. - Вот уж кто загоняет человека до смерти за полкроны.

- Дермонд, - тихо позвал старик; я подошел и сел возле него.

- Сегодняшний вечер, - сказал он, - вызывает в моей памяти время, когда я был мальчишкой. Ты говоришь, река разлилась?

- Разлилась.

- Вот-вот. Мне тогда было то ли шесть, то ли семь.

Нас выселили из домишки в Данманвее. Ты меня слышишь?

- Да, да.

- Пришлось тащиться в город, чтобы снять комнатенку на нас троих: бабушку, мать и меня. Чудно, никогда мне это не вспоминалось - вот только нынче. В Данманвее с нами жил старик. Но он сюда не пошел. Все бродил вокруг остатков нашего дома, после того как его развалили солдаты. Четыре месяца. Пока не настали холода.

- А потом?

- Потом ему стало тоскливо и одиноко и он решил идти к нам, но не знал, как нас найти. Он не говорил поанглийски. Пустился в путь - тридцать миль с гаком пешком. Был он совсем дряхлый, шел три дня. Ну, а сюда пришел вечером, когда уже стемнело. На реке было половодье, лил дождь, ветер бушевал - вот как сейчас.