- А вот и мисс Уоллес.

В дверях стояла невзрачная женщина с тусклым, исполненным терпения лицом.

- Пойдем, Энн, - сказала она.

- Иду... Здравствуйте, Симмонс!

- Здравствуйте, мисс Энн! - ответил, входя, дворецкий.

- Мне надо идти.

- Мы все очень сожалеем.

- Ну, конечно.

Дверь легонько стукнула, и просторная зала снова погрузилась в деловитую тишину последних приготовлений к трапезе. Но вот четверо хлопотавших у стола слуг разом отступили. Вошел лорд Вэллис.

Он шел медленно, не отрывая спокойных серых глаз от газеты, и меж его бровей залегла непривычная складка. У него были жесткие волосы и усы, в которых уже проступала седина, лицо загорелое и все же румяное, мужественное лицо человека, который знает, чего хочет, и довольствуется этим, и вся его фигура, ладная, подтянутая, с отличной выправкой, и посадка головы - все подтверждало, что это человек не то чтобы самодовольный, но вполне довольный своим образом жизни и мыслей; Его манера держаться с очевидностью выдавала ту особенную непринужденность, которой обладают люди, постоянно находящиеся на виду, привыкшие не отказывать себе в жизненных благах и удобствах и свободные от необходимости заботиться о мнении окружающих. Он сел на свое место и, все еще не отрываясь от газеты, принялся за еду; он не сразу заметил, что вошла и села рядом с ним его старшая дочь.

- Досадно уезжать из дому в такую погоду, - сказал он наконец.

- Заседание кабинета министров?

- Да. Все та же канитель с аэростатами.

Но темные на нежном узком! лице глаза Агаты в эту минуту озабоченно оглядывали стоявший на буфете особый поднос, на котором кушанья не остывали. "Пожалуй, - думала она, - такой поднос куда лучше наших. Лишь бы только Уильяму эти большие подносы пришлись по душе". Все-таки она спросила своим мягким голосом - ибо и говорила и двигалась она очень мягко, почти робко, пока дело не касалось благополучия ее мужа или детей: