Лениво облачившись в свежее белье, Дин закурил сигарету, уселся у отворенного окна и погрузился в созерцание своих икр и колен, освещенных ярким утренним солнышком, лившимся в окно.
- Садись, Горди, - сказал он, - и расскажи о себе. Что ты поделывал эти годы и чем занимаешься теперь, - все по порядку.
Гордон вдруг бросился навзничь на постель. Он лежал совершенно неподвижно, словно бездыханный. Его рот, по привычке чуть приоткрытый, сейчас придавал лицу беспомощное, жалкое выражение.
- Что с тобой? - поспешно спросил Дин.
- А, черт!
- Что случилось?
- Все, черт подери, все, что только хочешь... - в отчаянии воскликнул тот. - Я пропадаю, Фил! Конец! Крышка!
- Да что такое?
- Я погиб. - Голос Гордона дрожал.
Голубые глаза Дина оглядели его на этот раз более внимательно, оценивающе.
- А ты и вправду неважно выглядишь.
- Еще бы! У меня вся жизнь исковеркана. - Гордон помолчал. - Лучше уж рассказать все как есть... Впрочем, может, тебе неинтересно?
- Ничего подобного, валяй рассказывай. - Однако предложение звучало не слишком настойчиво. Поездка в Нью-Йорк была задумана Дином с целью поразвлечься, и вдруг тут этот Гордон Стеррет со своими неурядицами... Это было досадно.
- Валяй! - повторил, однако, Дин. И прибавил вполголоса: - Выкладывай уж, что у тебя там.
- Так вот, - неуверенно начал Гордон. - В феврале я возвратился из Франции, месяц провел дома, в Гаррисберге, а затем приехал сюда, в Нью-Йорк, чтобы поступить на работу. Устроился в одну экспортную фирму. А вчера получил расчет.
- Расчет?
- Сейчас я тебе объясню, Фил. Я хочу рассказать все начистоту. Ты, пожалуй, единственный человек, к которому я могу обратиться в такую минуту. Лучше уж я расскажу тебе все, верно, Фил?
Дин насторожился еще больше и словно в рассеянности забарабанил пальцами по колену. У него появилось смутное ощущение, что на него ни за что ни про что хотят взвалить какую-то ответственность. А что ему за дело до всего этого? В студенческие годы - Гордон Стеррет нередко попадал во всякие истории, но в нынешнем бедственном положении приятеля ему чудилось что-то отталкивающее и хотелось отгородиться от этого, хотя слова Стеррета и возбудили его любопытство.