— Благодатному и милостивому, — заключил король. — Ты несправедливо судишь об искренности моей веры. Я считаю ислам прекрасно применимой на практике религией, даже целенаправленной, самой новой в своем роде. Что же до жестокости, то в сельве по ту сторону реки таится несравнимая по силе ярость джихада. Я слеп, но не совсем, как те праведники, которые, подняв глаза к небу, убивают и бывают убиты во имя того, чтобы попасть в рай с тенистыми деревьями, как, я слышу, написано в Коране. — И он повел рукой в сторону чтеца, сидевшего с бесстрастным видом, тихо, как машина, которая ждет, чтобы ее включили. Полицейский шпион был молодой и гладкий, точеные черты его женственного продолговатого лица застыли под сливового цвета феской. — Твое небо, — сказал мне король, — сверкает весь день как лезвие сабли. Дух неба возненавидел дух земли. Твой край проклят, злополучный Феликс. Ты навлек проклятие на этот край своей ненавистью ко всему миру.

— Я только ненавижу существующее в мире зло.

— Ты сжег пищу, тогда как твои подданные голодают. И говорят, что это ты принес на север смерть.

— Один американец покончил жизнь самоубийством. Мы стояли и смотрели — ничего не могли предпринять.

— Это было ошибкой. В Африке о смерти одного белого больше кричат, чем о жизни тысячи черных.

— Ты много слышишь в своей пещере. У меня тоже есть уши, и они слышат, как люди перешептываются, говорят, что старик король где-то живет и втягивает страну за собой в старческое бессилие.

Король неспешно вернул тяжелую руку на колено, на прежнее место — так пепел втягивается в очаг.

— Тогда покажи меня народу — пусть увидят, какой я крепкий.

— Они говорят правду. Ты стар. Ты был уже стариком, когда я был еще совсем молодым.

— Молодым и беспомощным. Кто вытащил тебя из глубокой тени, где ты таился, — таился в таком страхе, что даже забыл языки Куша, кто поместил тебя возле себя, одел в блестящую новую форму и научил, как управлять государством?