— Развлекитесь, пощёлкайте.

— Наконец-таки наладил эти проклятые весы, — удовлетворённо сообщает Игорь Леонидович, подсаживаясь к нам. — Теперь можно взвешивать.

— А я и так всё взвесил, — улыбается Гоги, — всех и каждого. А вот расставаться жалко…

Прошла неделя, скоро уезжать, и не хочется, уже привыкла здесь, даже к мерзкой собачонке, сплю по ночам. Так все и разъедемся… Вся жизнь — передвижная лаборатория.

Утром бабка Варвара помогает мне умыться, поливает из ковша.

— Молочка налить? — спрашивает она. — Ты не смотри, что я всё лаю, как та собачонка. Это так, пустое. Вот, думаю, внучат заберу к себе. Дочь у меня непутёвая, неустроенная. А двух сынов убили в войну, помоложе наших немцев были. От этого всё и идёт.

Эта неприветливая бабка, вырванная войной из своего тихого Полесья, с трудом прижившаяся здесь на стыке двух стихий — земли и воды, карабкается по склонам, собирает каштаны для колхоза. На её чёрном сморщенном лице глаза смотрят, как две белые раны. И руки чёрные, узловатые, как клубни. И вся она — земля, и всё-то она понимает.

Плетусь к лаборатории. Там Клотильда и Игорь Леонидович составляют заключение — положительное. Лаборатория прошла первое испытание.

Солнце уже высоко. Прогрело травы, и пахнет мятой и ещё чем-то терпко и сладко. Шумит Псузаапсе, и ущелье манит вглубь. Леса сбегают с гор и тоже манят, и так бы хотелось куда-то идти, далеко, и жаль, что у меня такая неудача с ногой и никуда не двинешься.