Однако Карл де Моор неожиданно высказался против намерения боеров.

— Я нахожу, — заявил он, — что нужно подождать еще часа два. После всего перенесенного нами сегодня благоразумнее было бы отдохнуть и собраться с силами, прежде чем пускаться снова в путь. Слуги наши дрожат как в лихорадке и почти не в состоянии держаться на ногах… Да вот и мадмуазель Катринка вся бледная от волнения и испуга.

— От испуга?! — воскликнула девушка. — Ну, нет! Я вовсе не из робких и не так легко пугаюсь. Будь у меня ружье, я бы доказала вам, что и девушка может быть мужественной и хладнокровной. К сожалению, отец не желает доверить мне ружья… Ведь это обидно, не правда ли? — прибавила она, мило надув губки и обращаясь к Питу ван Дорну, все еще стоявшему возле нее.

— Не могу не одобрить осторожности господина Ринвальда, хотя вы, быть может, и рассердитесь на меня за это, — ответил молодой человек. — Ваши руки созданы вовсе не для того, чтобы управляться с ружьем. Вы можете поранить себя, а это очень огорчило бы ваших родных и… друзей, не говоря уже о том, что лишило бы нас удовольствия защищать вас.

— Господи, как самолюбивы эти молодые люди! — со смехом заметила Анни ван Дорн, прибежавшая из своей повозки. — Они придираются к слову, чтобы напомнить о своих услугах… напрашиваются на благодарность. Сознайся все-таки, Пит, что девушкам в нашем положении вовсе не мешает уменье стрелять.

— Конечно, нет, — подхватила Катринка, обрадованная этой дружеской поддержкой. — Я желаю иметь ружье совсем не для того, чтобы рисоваться или перенимать мужские манеры, как делают некоторые женщины в Роттердаме или Гаарлеме, а особенно в Америке. Я нахожу это глупым и неприличным, если это является только последствием желания выделиться из своей среды, обратить на себя внимание. Но в пустыне, где на каждом шагу угрожают опасности, необходимо, чтобы все женщины и девушки могли способствовать общей защите. Повторяю, что по крайней мере у меня хватит на это мужества.