Должно быть, подсознательно, или во сне, я начал как бы раздвигать случившееся, делая тем самым нашу идиллию - по крайней мере, в глазах слушателей - более совершенной. В сущности, это обычное дело. Один вечер в отеле "Хардин" в Лобосе превращается в три-четыре дня; тенор поет "когда я жил в Асуле", и мы вспоминаем неделю, проведенную там. Но по-настоящему любопытно вот что. Одобрение собеседников окружило меня чем-то вроде ореола, однако счастливым я себя не чувствовал. Глубоко засевшее беспокойство не покидало меня. Достойный зависти смельчак, то есть я, не превратится ли он в самого несчастного из смертных? Делая из образа Перлы карикатуру, не вредил ли я себе самому? Если бы тогда мне задали прямой вопрос, я бы ответил коротким "нет". Позднее я утратил былую самоуверенность и рассказывал историю уже через силу, как бы под влиянием постыдной привычки. Каждый смешок моих слушателей - бесценная награда для любого на моем месте отдавался болью в сердце и еще долго звенел во мне язвительным эхом. Но никто не способен долго отдаваться нелюбимому делу, и после полудюжины экспериментов я перестал выносить на суд других мою связь с Перлой. Сейчас одна мысль об этом заставляет меня вздрагивать; кажется, прошла вечность с тех пор, как ее имя не слетало с моих губ. Такое каменное молчание никак не связано с забвением. Перла осталась в моей памяти как святыня, и я раскаявшийся, стенающий, влюбленный грешник - каждый день отправлялся на поклонение ей. О том, чтобы отправиться на Восточный Берег, найти ее там, я и не помышлял: правительство запретило поездки. При диктатуре весь народ выглядит немного глупо - послушные школьники в страхе перед указкой учителя...

Однажды ночью, пять лет спустя, я был с друзьями в "Охотничьем рожке". Кажется, мы сравнивали Буэнос-Айрес в прошлом и в настоящем, когда чьи-то прохладные пальцы закрыли мне глаза. Я обернулся и увидел Сесилию. Мы поцеловались почти машинально, и слова женщины - прозвучавшие совсем некстати - отдавали неизбежностью: