В первые же минуты кто-то, кто придирчиво осматривал бы комнату, быть может, и увидел ковер непонятной расцветки, безбрежный как море, нескладные стулья с кретоновой обивкой, короткие допотопные кровати и сероватую душевую, но мне, сопровождавшему даму, предмет поклонения и любви, все - и вещи, и дом, и весь мир - показалось чудесным и восхитительным. Консьерж отпер дверь нашего номера, мы остались наедине, и я подумал: "Сейчас в моей жизни что-то должно произойти, нечто важное и незабываемое".

Виолета, ее муж Хавьер и я давно задумали это путешествие. Однажды он сказал мне:

- На зимних каникулах Виолета собирается в Кордову, я с ней поехать не смогу. А ты?

Это был не просто вопрос.

Помнится, в тот вечер мы горячо спорили об истине. Хавьер утверждал, что истина - абсолютна и едина, я доказывал - относительна. Поскольку все логические выкладки в основном были использованы, я готов был уже поссориться, и тогда мы перешли к обсуждению поездки. Его доводы, ехать мне или нет вместе с Виолетой, и мои - прямо противоположны, но те и другие великолепны.

Хавьер считал, что Виолете со мной - как за каменной стеной. Я люблю ее - значит, буду заботиться о ней. Я ревнив - значит, буду блюсти ее честь. Он полагал: жена души в нем не чает - значит, у меня никаких- надежд. Мы выглядели довольно странно: я - слишком влюбленный, чтобы пускаться во все тяжкие с его женой, она - оживленная и счастливая меж двух мужчин, пленительная, сияющая и безгрешная. Без сомнения, Хавьер прекрасно знал и действующих лиц этого спектакля, и саму постановку, потому так смело смотрел правде в глаза, но только с одной стороны, мне же истина виделась с разных. Он подтвердил, что я прав. (Боже мой! В чем же? Если все в этом мире относительно, в чем же я прав? Какую особую тайну я знаю?) Я знаю, или, по крайней мере, подозреваю, что однажды женщина, как созревший плод, падает прямо в руки настойчивого возлюбленного. Разумеется, никто не должен изводить себя излишним постоянством и верностью.