В тот вечер она тревожилась больше обыкновенного.

- Ты не знаешь, когда вернется отец? - спросила она.

- Да наверняка не раньше одиннадцати. Когда он ужинает у коменданта, он всегда возвращается поздно.

Дочь повесила было над огнем котел, чтобы сварить похлебку, но вдруг замерла, прислушиваясь к неясным звукам, долетавшим до нее сквозь печную трубу - Слышишь: идут по лесу! Человек восемь, не меньше, - прошептала она.

Старуха в испуге остановила прялку:

- Ах ты, господи, а отца-то и нет! Не успела она договорить, как дверь задрожала от сильных ударов.

Женщины не откликались - Открыфайт! - послышался громкий гортанный голос.

Спустя мгновение тот же голос повторил:

- Открыфайт, не то мой ломайт тферь! Бертина сунула в карман юбки револьвер, висевший над печкой, и, приложив ухо к двери, спросила:

- Кто там?

- Мой есть отрят, который уше биль у фас.

- Чего вам надо? - допытывалась лесничиха.

- Мой плуталь ф лесу з мой отрят фесь день. Открыфайт, не то мой ломайт тферь!

Делать было нечего; лесничиха отодвинула засов и, приоткрыв тяжелую дверь, увидела в белесых от снега сумерках шесть человек, шесть прусских солдат - тех самых, что уже к ним приходили. Она твердым голосом спросила:

- Что вы тут делаете об эту пору? Унтер-офицер повторил:

- Мой заблутиль, зофсем заблутиль, но мой узнафаль дом. Мой нитшефо не ель фесь день, и мой отрят тоше.

- Но нынче вечером мы с матушкой одни в доме, - объявила Бертина.

Солдат производил впечатление человека порядочного.

- Это нитшефо, - отвечал он. - Мой не зделайт плохо, но фы долыцен дафать нам кушать. Мы падайт от голот и от уздалост.

Лесничиха посторонилась.

- Входите, - сказала она.

Отряд вошел в кухню; солдаты были все в снегу; их каски, казалось, были покрыты взбитыми сливками и напоминали безе; у солдат был усталый, измученный вид Лесничиха указала на лавки, стоявшие по обе стороны большого стола.