Алек, Алек!" Это было единственное письмо, которое он получил за те семь месяцев, что он отбывал в штрафном батальоне; это письмо переправил его бывший командир, потому что Алек не написал домой о перемене в своей жизни. Он писал ответ на это письмо, примостившись на корточках в грязи, среди своих злополучных собратьев, обложенный снизу доверху газетной бумагой, засунутой под солдатскую куртку, - голова и ноги в обмотках из разорванного на лоскуты одеяла.

"Я здоров. Да, Библия у меня цела (он не писал им, что из нее здесь заворачивают цигарки и раскурили уже далеко за "Плач Иеремии"). Дождь все идет. Кланяюсь дедушке, Джесси, Мэтью и Джону Уэсли".

Наконец срок его пребывания в штрафном батальоне кончился. Он вернулся в свое прежнее отделение, в свою роту, увидел там новые лица, и ему вручили письмо из дома.

"Мы здоровы. Спускаем по-прежнему корабли на Клайд. У тебя появилась сестричка. Мать здорова".

Он сложил письмо и спрятал его.

- Новичков много у нас в батальоне, - сказал он сержанту. - И старшего нашего, видно, тоже сменили?

- Не-ет, - ответил сержант, - все тот же.

Он с любопытством приглядывался к Грею, уставившись на него пристальным, внимательным взглядом, и вдруг лицо у него прояснилось.

- А ты побрился нынче! - сказал он.

- Ага, - ответил Грей. - Теперь время вышло, можно бриться.

Это было вечером, а ночью батальон отправлялся в Аррас. Выступить должны были в полночь. Поэтому он сейчас же сел писать ответ.

"Я здоров. Кланяюсь дедушке, Джесси, Мэтью, Джону Уэсли и малышке".

- Приветствую, приветствую! - Генерал в плаще с капюшоном, высунувшись из автомобиля, машет рукой в перчатке и весело здоровается, в то время как они, хлюпая по грязи, обходят его машину на Бапомской дороге, сворачивая в канаву, чтобы пройти.

- Резвый папашка! - говорит кто-то.

- Офицерье! - ворчит другой и разражается ругательствами, поскользнувшись в вязкой глине и стараясь удержаться на скользком откосе канавы, где грязь по колено.