Так он стоит долго, пока кто-то не трогает его за плечо. Это полисмен.

- Проходите, сэр. Не разрешается.

В шляпе у него семь пенни и три полупенса. Он покупает себе кусок мыла и немножко еды.

Еще одна годовщина наступила и прошла. И опять он стоял, зажав трость под мышкой, среди блестящих, неподвижно застывших мундиров, в безмолвной толпе откровенных или отутюженных оборванцев с терпеливыми окаменевшими лицами. В глазах его уже нет смиренной надежды нищего, а горькое ожесточение, неслышный, как тень, отголосок горького беззвучного смеха, каким смеется горбун.

Чуть тлеет костер на покатой булыжной мостовой. В мигающем свете выступают сырая обомшелая стена набережной и каменная арка моста. Внизу, где мостовая подходит к самой воде, невидимая река булькает и плещется о камни.

Вокруг костра примостилось пятеро: кто лежит, прикрыв голову, кто будто дремлет, другие курят и разговаривают. Один сидит прямо, прислонившись к стене, опустив руки, - это слепой; он так спит. Говорит, что ему страшно лечь.

- Какая тебе разница - лежать или сидеть? Ты же все равно ничего не видишь.

- А коли случится что? - говорит слепой.

- А что случится? Бомбу на тебя, что ли, сбросят? Пожалеют, даже если бы ты от этого и прозрел.

- Бомбы-то для него не пожалели, - говорит третий. - Эх! Построили бы они нас всех в ряд да дернули бы разом к чертовой матери из пушек.

- Так, значит, он оттого и ослеп? - спрашивает

четвертый. - Снаряд, что ли?

- Ну, да. Под Монсом {8} он был. Связист, на мотоцикле разъезжал. Расскажи им, братец.