С того дня, как мы расстались, она хранила упорное молчание, я не получал от нее ни любовных стихов, ни писем со значением, у меня даже возникла мысль, что, разочаровавшись во мне, она бранила и попрекала меня нарочно, чтобы ускорить наш разрыв. Правда, никаких доказательств у меня не было, но какая-то смутная тревога постоянно терзала душу, и что же я вижу совсем как прежде лежит приготовленное для меня платье, сшитое еще искуснее, чем бывало, оттенки, покрой - лучшего и желать нечего, сразу видно, что, даже будучи брошенной, женщина не переставала думать обо мне.
"Похоже, что она все-таки не собирается от меня отказываться", возрадовался я и попытался возобновить наши прежние отношения. Женщина не избегала меня, не скрывалась: "Пусть, мол, помучается", отвечая, не старалась уязвить, но твердо стояла на своем: "Я не потерплю измен и согласна встречаться с вами, только если вы остепенитесь и распроститесь с прежними привычками". Однако же, полагая, что раньше или позже она все равно уступит, и упорствуя в своем намерении преподать ей урок, я не стал давать никаких обещаний: "Хорошо, дескать, исправлюсь" - и нарочно продолжал вести себя по-прежнему. Женщина тосковала, плакала и в конце концов скончалась. Только тогда я понял, сколь опасны подобные шутки.
Теперь-то я знаю, что именно на такую женщину можно положиться совершенно во всем. Она была мне надежной помощницей и советчицей в любых делах: и в пустяковых, и в самых мудреных. Я уже не говорю о том, какой искусной была она мастерицей - с самой девой Тацута7 могла бы соперничать, да и Небесной Ткачихе8 вряд ли в чем-нибудь уступила бы.