Слух о том дошел до министра Двора.

- Господин Гон-тюнагон, как видно, до сих пор не избавился от прежних замашек, - улыбнувшись, заметил он. - Разве можно так огорчать Государя? Зачем нарочно прятать от него картины, не давать ему спокойно разглядывать их? У меня у самого много старинных картин, и я почту за честь...

Распорядившись, чтобы из шкафчиков извлекли хранившиеся там старые и новые картины, Гэндзи, призвав на помощь госпожу из Западного флигеля, принялся рассматривать их, желая выбрать наиболее отвечающие нынешним вкусам.

- По-моему, одними из самых прекрасных и трогательных являются картины на темы "Вечной печали" и "Ван Чжаоцзюнь"3, но они могут послужить недобрым предзнаменованием, - сказал Гэндзи и отложил их в сторону. Затем вытащил ларец, где хранились дневники, которые он вел в годы скитаний, решив, как видно, воспользоваться случаем и показать их госпоже.

Рисунки, привезенные Гэндзи из Сума, растрогали бы даже человека разумеется, если не был он совершенно лишен чувствительности, - никогда прежде не слыхавшего о его испытаниях. Что же говорить о самом Гэндзи и его супруге? Они еще и очнуться не успели от того незабываемого горестного сна, и надобно ли сказывать, с каким волнением разглядывали они рисунки, столь живо напомнившие им о прошлом? Госпожа тут же принялась пенять Гэндзи за то, что он до сих пор их ей не показывал.

- Чем в столице одной

Изнывать от тоски неизбывной,

Предпочла бы сама

Рисовать этот дикий край,

Где у моря живут рыбаки.

Право, мне бы не было так одиноко... - говорит она, а Гэндзи, растроганный, отвечает:

- Даже в те дни,