Скоро старуха вылезла из кладовой, кряхтя и таща на себе старинное седло с оборванными стременами, с истертыми кожаными чехлами для пистолетов, с чепраком когда-то алого цвета, с золотым шитьем и медными бляхами.

"Вот глупая баба! - подумал Иван Иванович, - она еще вытащит и самого Ивана Никифоровича проветривать!"

И точно: Иван Иванович не совсем ошибся в своей догадке. Минут через пять воздвигнулись нанковые шаровары Ивана Никифоровича и заняли собою почти половину двора. После этого она вынесла еще шапку и ружье.

"Что ж это значит? - подумал Иван Иванович, - я не видел никогда ружья у Ивана Никифоровича. Что ж это он? стрелять не стреляет, а ружье держит! На что ж оно ему? А вещица славная! Я давно себе хотел достать такое. Мне очень хочется иметь это ружьецо; я люблю позабавиться ружьецом".

- Эй, баба, баба! - закричал Иван Иванович, кивая пальцем.

Старуха подошла к забору.

- Что это у тебя, бабуся, такое?

- Видите сами, ружье.

- Какое ружье?

- Кто его знает какое! Если б оно было мое, то я, может быть, и знала бы, из чего оно сделано. Но оно панское.

Иван Иванович встал и начал рассматривать ружье со всех сторон и позабыл дать выговор старухе за то, что повесила его вместе с шпагою проветривать.

- Оно, должно думать, железное, - продолжала старуха.

- Гм! железное. Отчего ж оно железное? - говорил про себя Иван Иванович. - А давно ли оно у пана?

- Может быть, и давно.

- Хорошая вещица - продолжал Иван Иванович. - Я выпрошу его. Что ему делать с ним? Или променяюсь на что-нибудь. Что, бабуся, дома пан?

- Дома.

- Что он? лежит?

- Лежит.

- Ну, хорошо; я приду к нему.

Иван Иванович оделся, взял в руки суковатую палку от собак, потому что в Миргороде гораздо более их попадается на улице, нежели людей, и пошел.