Подруге Уилсона удалось устроиться на работу: она поступила гардеробщицей в театр на улице Рэндолфа, и они жили на ее заработок. Говорили, что это место ей нашел не то какой-то актер, не то еще кто-то из имеющих отношение к театру людей, которому она нравилась. Но ведь стоит какой-нибудь женщине начать работать в театре, как про нее, сейчас же распустят сплетни, будь она знаменитой актрисой или простой уборщицей.

На работе ее знали как человека исполнительного и выдержанного.

Уилсон писал стихи. Ничего подобного я никогда не читал, хотя, как все почти журналисты в свое время отдали дань поэзии, и сам когда-то писал как рифмованным, так и модным в наше время белым стихом. Но меня больше привлекали темы классические.

Стихи же Уилсона казались мне просто китайской грамотой. Впрочем, уж если говорить правду, это было не совсем так.

Когда, взяв целую пачку его стихов, я стал их читать один у себя в комнате, я поддался их дурману. В них говорилось о каких-то стенах, о глубоких колодцах, о высоких кадках с посаженными в них молодыми деревьями, которые все время тянутся вверх к воздуху и свету. Это были какие-то странные, с начала до конца безумные произведения, но в них было и свое, особое обаяние. Они уводили в какой-то невиданный мир, где все имело иное значение, чем в нашем, а, по-моему, этим-то и отличается настоящая поэзия,

Существует реальный мир, который мы все знаем, иди нам кажется, что знаем, - мир низеньких домиков и ферм среднезападных штатов, с проволочными изгородями, окаймляющими поля, и фордовскимм тракторами снующими взад и вперед, мир городов с их университетами, расклеенными всюду рекламами и всем, из чего состоят наша жизнь, или нам кажется, что состоит.