— Осенью взрослыми собаками будут, — сказал азербайджанец, — не обижайся.

— Бери, — сказал Оган, — осенью взрослыми собаками будут.

Прижав щенков к животу, я окаменел под своей тахтой.

Азербайджанец молчал, потом сказал:

— Смотря кто вырастит.

— Смотря кто вырастит, — согласился Оган.

— Кто вырастит, тот и узнает, — сказал азербайджанец.

— Я хороший чабан, — сказал Оган, — за четыре года этой войны ни одну овцу волкам не отдал, ни одной овцы не потерял.

— А найти, — сказал азербайджанец, — нашёл?

— Мы овец не находим, мы щенят находим, да и то когда совсем туго приходится. Сука наша старая-старая, дальше некуда, такая старая.

— Сах ол, — сказал азербайджанец, — будь здоров.

— Санда сах ол, — сказал Оган. — И ты тоже будь здоров.

Я под своей тахтой глубоко вздохнул, и женщины, стоя в дверях у Лоланцев, засунув руки под мышки, как стая, которая оправляется, переступали с ноги на ногу, и все про одно и то же подумали, что Оган хорош и лоланцевская Софи тоже.

— Оган, — позвали женщины.

В сумерках азербайджанец уже совсем смешался с дорожной мглой, Оган повернулся на хромой ноге.

— Оган, — засмеялись женщины, — и отчего это ты такой хороший?

— Хороший разве? — сказал Оган.

— Ну до того хороший, — сказали женщины.

— Ну, а раз я такой хороший, — сказал Оган, — вы почему же нехорошие?

— А мы тоже хорошие, — крикнули женщины, — уж одна-то хорошая среди нас точно есть, одна очень хорошая. Оган, иди к нам.

— Это кто же такая, что я не замечал? — сощурив глаз, с раскрытым ртом подождал ответа Оган.

— Нехорошо смотрел, потому и не замечал, — сказали женщины. — Софи. Иди сюда, — позвали женщины.

— Лоланц? — спросил Оган.

— Лоланц, — сказали женщины и подождали.

— За овцой некому смотреть, — сказал Оган.