-- Ты скоро будешь мужчиной. Надо понимать. Нужно держаться своих, кровных, чтобы и тебя поддержали. Ты думаешь, на суде кто-нибудь за тебя вступился бы? Разве ты не понимаешь, что им надо было только добраться до меня; они-то знали, что иначе меня не возьмешь. Ну, понял? Позднее, лет через двадцать, вспоминая об этом, он думал: "Если бы я сказал, что они хотели только правды и справедливости, отец опять ударил бы меня". Но тогда он ничего не сказал. И не плакал. Он стоял молча.

-- Ну, понял? Отвечай же,-- сказал отец.

-- Да,-- прошептал он.

-- Иди спать. Завтра доедем. Завтра они доехали. К обеду фургон остановился около некрашеного двухкомнатного домишка, как две капли воды похожего на множество таких же домов, где уже успел перебывать мальчик за свои десять лет; и опять, как уже много раз, мать и тетка слезли и стали разгружать фургон, а сестры, брат и отец даже пальцем не шевельнули.

-- Он под свинарник и то не годится,-- заметила одна из сестер.

-- Тебе-то как раз годится. Будешь свиней разводить да еще радоваться,-- сказал отец.-- А ну, пошевеливайтесь, помогите матери. Сестры, шелестя крахмальными лентами, вылезли из кресел, большие, по-коровьему неуклюжие; одна вытащила из-за смятой постели облупленный фонарь, другая схватилась за облезшую щетку. Отец передал вожжи старшему сыну и, не сгибаясь, слез по колесу.

-- Когда кончат разгружать, отведи мулов в сарай и покорми их! -- Потом добавил (сначала мальчик думал, что отец говорит старшему брату): -- Пойдем!

-- Я? -- наконец догадался он.

-- Да,-- сказал отец, -- ты.

-- Эбнер,-- сказала мать. Отец молча поглядел на нее. Жестким, пустым взглядом из-под седеющих мохнатых насупленных бровей.

-- Надо же мне хоть слово сказать человеку, который купил меня со всеми потрохами на целых восемь месяцев.