Еще никогда Дьякон не чувствовал на себе такой тяжести. Это была тяжесть и отрадная, и угрюмая. За каких-то два года он поднялся среди Братьев головокружительно Еще шаг — и, кроме Отца, в их общине ему не будет равных. Но странно, с каждой ступенькой все меньше хотелось подниматься. Иногда приходила мысль: да хочет ли сам Отец быть Магистром? Магистр со всех сторон повязан. Он властитель, но он и раб. Всякое продвижение к вершине оказывалось одновременно схождением вниз, к несвободе…

Игуменья появилась внезапно, с боковой дорожки, бледная, взъерошенная. Ее матерчатые розовые туфли были в пыли, на правой сидело черное пятно. В руках у нее ворочался и глухо кричал долгожданный драгоценный сверток, она почти бежала, наклонясь и, видимо, едва удерживая его.

Дьякон вскочил. Они наскоро, кое-как перепеленали младенца — оказалось, что мальчик, — и Дьякон сунул в розовый искривленный плачем ротик смоченную в вине марлю. Младенец затих и почти тут же уснул.

— Кто взял? — спросил Дьякон и мощным картинным движением поправил свою черную суконную рубашку под широким кожаным ремнем.

— Не знаю, — сказала Игуменья. — Передала какая-то дамочка в атласных штанах. Ох, и намучилась я!

Ее лицо зарозовело, ярче проступили влажные зеленые глаза, она откинулась на спинку скамьи, проводя ладонями по вискам.

— Понимаешь, — сказала она, — Отец не может ослушаться воли тех, кто наверху, — она кивнула на сверток с мальчиком.

— Что? — удивился он. — Значит, тот Магистр, последний, исчез не по своему желанию?

— Его отозвали. — Она устало потянулась.

— Как — отозвали?

— Ну разве ж я знаю! — в ее голосе скрипуче скользнуло раздражение. — Приплод должен был быть из поповской семьи, а он не захотел или не сумел. Теперь он вообще ничто.