все это... когда я смотрю на... я не могу найти слов... на эти растения и цветы, этих зверей и птиц, рыб и насекомых... Не знаю. Но все идет дальше, дальше и дальше. Разве ты не видишь? Просто тогда это обрушилось на меня в одно мгновение, и я понял, что никогда не смогу привыкнуть к этому! Но это еще ничего не значит. Просто я хочу сказать, что у меня не было выбора, я мог сделать только то, что сделал, -- Господь свидетель... У меня не было выбора!

...Задумчиво он опускает руку 6 ящик и вынимает несколько гвоздей. Зажав гвозди во рту и взяв молоток, он движется к стене, где прервал свою работу накануне, и размышляет над тем, удастся ли молотку пробить эту тишину, или туман скрадет звук удара и утопит его в реке. Он замечает, что идет на цыпочках...

Через два года Иона думал только о том, как бы вернуться в Канзас. Еще через год это желание превратилось в навязчивую идею. Но он не осмеливался даже обмолвиться об этом своей семье, особенно старшему сыну. Три года проливных дождей и непролазных чащоб подорвали силы крепкого и практичного Ионы, но они укрепили его сыновей, напитав их виноградным соком. Мальчики росли себе и росли, подобно зверью и травам. Они ненамного увеличились в росте, -- как и все представители этой семьи, они были невысокими и жилистыми, -- но выражение их глаз становилось все более жестким и решительным. Они видели, как после каждого наводнения затравленные глаза их отца становятся все более испуганными, в то время как их собственные приобретают все больший оттенок зелени, а лица лишь обветриваются и грубеют.

-- Сэр, -- бывало, улыбаясь, спрашивал Генри, -- что-то у вас не слишком веселый вид. Какие-нибудь неприятности?

-- Неприятности? -- И Иона указывал на Библию. -- Просто "во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь".

-- Да? -- пожимал плечами Генри и удалялся, не дожидаясь продолжения. -- Ну и что?