- Что? - Динни слегка растерялась. - Какой-то темно-желтый...

- Это от раскаленного песка. Ведь он теперь живет как бедуин. И отец у него тоже отшельник, так что у них это в крови. Но он нравится Майклу, даже несмотря на ту историю, и это - лучшее, что о нем можно сказать.

- А какие он пишет стихи? - спросила Динни.

- Путаные. Разрушает одной рукой то, что создает другой.

- Может, он просто еще не нашел себе места в жизни? А глаза у него красивые, правда?

- Я больше всего запомнил его рот - рот человека тонко чувствующего, озлобленного.

- Глаза говорят о том, каков человек от природы, а рот - каким он стал.

- Да, рот и желудок.

- У него нет желудка, - сказала Динни. - Это я заметила.

- Привычка довольствоваться чашкой кофе и горстью фиников. Впрочем, арабы кофе не пьют, - у них слабость к зеленому чаю с мятой. Вот ужас! Сюда идет тетя. - "Вот ужас" относилось к чаю с мятой.

Леди Монт уже сняла бумажную диадему и слегка отдышалась.

- Тетечка, я, конечно, забыла про твой день рождения и ничего не принесла тебе в подарок.

- Тогда поцелуй меня. Я всегда говорила, что ты целуешься лучше всех. Откуда ты взялась?

- Клер попросила меня кое-что для нее купить.

- Ты захватила с собой ночную рубашку?

- Нет.

- Не важно. Возьмешь мою. Ты еще носишь ночные рубашки?

- Да.

Молодец. Терпеть не могу, когда женщины спят в пижамах - и дядя этого тоже не любит. Вечно спадают. И ничего с этим не поделаешь, как ни старайся. Майкл и Флер останутся ужинать.

- Спасибо, тетя Эм, с удовольствием у вас переночую. Я еще не купила и половины того, что просила Клер.