Попав в плен к неверным, он должен выбрать между смертью и отречением. Монах отрекается и переходит в чужую веру. В поэме были строфы, исполненные такой страсти и глубины, что у Динни защемило сердце. Стихи покорили ее силой и вдохновением: это был гимн, воспевающий презрение к условностям и первозданную радость жизни, сквозь которую слышится стон человека, сознающего, что он предатель. Динни была захвачена этой борьбой противоречивых чувств и дочитала поэму чуть ли не с благоговением перед тем, кто сумел выразить такой глубочайший душевный разлад. К этому примешивалась и жалость: что он должен был испытать, прежде чем написать эти стихи? В ней проснулось материнское желание уберечь его от душевных мук и злых страстей.

Они условились встретиться назавтра в Национальной галерее, и Динни пошла туда пораньше, взяв с собой рукопись. Дезерт нашел ее возле "Математика" Беллини. Они молча постояли у картины.

- Тут есть все: правда жизни, мастерство и живописность. Вы прочли мои стихи?

- Да. Посидим, они у меня с собой. Они сели, и Динни отдала ему конверт.

- Ну как? - спросил Дезерт, и она заметила, что губы у него подергиваются.

- По-моему, очень хорошо.

- Правда?

- Правда истинная. Одно, конечно, самое лучшее.

- Какое?

Динни улыбнулась, словно говоря: "Вы сами знаете".

- "Леопард"?

- Да. Мне даже больно было читать.

- Тогда, может, лучше его сжечь?

Она чутьем поняла, что он сделает так, как она скажет, и беспомощно спросила:

Вы ведь все равно меня не послушаетесь?

- Как вы скажете, так и будет.

- Вы не можете его сжечь. Это лучшее, что вы написали.

- Слава аллаху!

- Неужели вы сами этого не понимаете?

- Уж очень все обнажено.

- Да, - сказала Динни. - Но прекрасно. А если что-нибудь обнажено, оно обязано быть прекрасным.