Клер, опасаясь вопросов, старалась ораторствовать как можно меньше и быстро сводила разговор к детям или состоянию здоровья избирателя. Обычно она кончала тем, что спрашивала, когда ему будет всего удобнее голосовать; отметив час в своей записной книжке, она уходила, так и не выяснив, последует ли он ее совету.

Она была Черрел, а не "чужая", и они относились к ее появлению как к чему-то само собой разумеющемуся, и хотя не знали ее лично, как знали Динни, но она тоже казалась им частью незыблемого порядка вещей; никто не мог представить себе Кондафорд без Черрелов.

В последнюю субботу перед выборами, около четырех часов дня, Клер, закончив свой объезд, возвращалась домой. Подъезжая к имению, она услышала чей-то голос, звавший ее по имени. Двухместная машина обогнала ее, и она увидела Тони Крума.

- Как вы сюда попали, Тони?

- Не выдержал, хотел хоть разок взглянуть на вас.

- Но, милый мальчик, ваш приезд сюда слишком бросится в глаза.

- Знаю, зато я видел вас.

- Надеюсь, вы не собирались заехать к нам?

- Если бы мы не встретились, пришлось бы. Клер, как вы прелестны!

- Пусть так, но это еще не причина, чтобы компрометировать меня перед домашними.

- Меньше всего я хотел бы этого. Но мне необходимо изредка видеть вас, иначе я совсем пропаду.

Его лицо было настолько серьезно и голос полон такого волнения, что Клер, видимо, ощутила в первый раз так называемый сердечный трепет.

- Нехорошо, - сказала она. - Я должна стать на ноги и не могу допускать никаких осложнений.

- Позвольте мне хоть раз поцеловать вас. Тогда я уеду счастливый.