Она была в библиотеке. Я приготовился увидеть воплощенную холодность и оскорбленное достоинство, но лицо у нее было растерянное, взволнованное, измученное. Веки покраснели, будто он а не один час тихо и горестно проплакала.

- А, Энди, привет, - сказала она упавшим голосом. - Давно вас не видела. Он ушел?

- Послушайте, Эйли...

- "Послушайте, Эйли!" - закричала она. - "Послушайте, Эйли!" Вы поймите, он заговорил со мной. Он приподнял шляпу. Он стоял в десяти шагах от меня с этой ужасной... этой ужасной женщиной - он держал ее под руку, и он разговаривал с ней, а потом увидел меня и приподнял шляпу. Энди, я не знала, что делать. Пришлось зайти в аптеку и выпить стакан воды, и я так боялась - он войдет следом, что попросила мистера Рича выпустить меня через черный ход. Я не хочу его видеть никогда, я слышать о нем не хочу!

Я заговорил. Я сказал то, что полагается в таких случаях. Я говорил в течение получаса. Она была непреклонна. Несколько раз пробормотала что-то насчет его "неискренности", и на четвертый раз я задумался: что же она понимает под этим словом? Разумеется не постоянство; скорее всего - то, как она хотела бы, чтобы к ней относились.

Я встал, намереваясь уйти. И тут - невероятно! - на улице трижды нетерпеливо прогудел автомобиль. Это было потрясающе. Как будто сам Эрл оказался в комнате и напрямик заявил: "Ну и черт с тобой! Я не намерен торчать здесь весь вечер".

Эйли посмотрела на меня с ужасом. И вдруг по лицу ее разлилось какое-то странное выражение - оно промелькнуло и застыло слезливой улыбкой.

- Ну разве он не злодей?! - воскликнула она в беспомощном отчаянии. Разве он не чудовище?!

- Скорее, - торопливо проговорил я. - Берите накидку. Это наш последний вечер.

Этот последний вечер и сейчас еще жив в моей памяти: мерцание свечей, освещавших грубые столы лагерной столовой; обтрепанные бумажные украшения по стенам, что остались от последней ротной пирушки; и где-то рядом, на улице, печальные переборы мандолины, извлекавшей мелодию "Мой дом в Индиане" из вселенской ностальгии уходящего лета.