Сразу же мне стало ясно, что стиль у нее другой. Уже не было в ее голосе тех гордых модуляций, которыми она давала понять, что помнит лучшие, светлые предвоенные дни; им не было места в постоянной сумятице полушутливого-полуотчаянного злословия, характерного для нового Юга. Настоящее, будущее, она, я - все было пущено на потребу этому злословию, лишь бы оно шло безостановочно, лишь бы не осталось времени подумать. Мы попали на шумную вечеринку к одним молодоженам, и Эйли оказалась в центре ее лихорадочного веселья. А ведь Эйли было не восемнадцать лет; но и теперь, даже в роли бесшабашного клоуна, она была не менее привлекательна, чем раньше.

- А что, об Эрле Шоне были какие-нибудь вести? - спросил я на второй вечер, когда мы ехали танцевать в загородный клуб.

- Нет. - Она вдруг сделалась серьезной. - Я часто о нем думаю. Его...

Она колебалась.

- Что его?

- Я хотела сказать - его я любила больше всех... Только это было бы неправдой. Я никогда по-настоящему его не любила, - ведь иначе уж как-нибудь да вышла бы за него замуж. - Она поглядела на меня вопросительно. - По крайней мере, я не стала бы так скверно с ним обращаться.

- Это было невозможно.

- Конечно, - согласилась она неуверенно. Настроение у нее переменилось; она сказала легкомысленно: - И как только эти янки не обманывали нас, бедных южаночек. Боже мой!

Когда мы приехали в загородный клуб, она, точно хамелеон, растворилась в незнакомой мне толпе. Танцевало новое поколение; в нем было меньше достоинства, чем в том, которое я знал, но никто не казался в большей степени частицей его ленивой, лихорадочной сути, чем Эйли. Возможно, она давно почувствовала, что в своем изначальном стремлении вырваться из провинциальности Тарлтона шла в одиночестве вслед за поколениями, обреченными на то, чтобы не иметь преемников.