- Ладно, - сказал я, будто она спрашивала моего разрешения выйти замуж. - Скажите, вы можете для меня что-то сделать?

- Все, что хотите.

- Поедем в лагерь.

- Но, милый, там ничего не осталось.

- Неважно.

Мы пошли в центр. Шофер такси, стоявшего перед отелем, повторил ее возражение:

- Да там уже ничего не осталось, капитан.

- Все равно. Поехали.

Через двадцать минут он притормозил на широкой незнакомой мне равнине, припудренной молодыми плантациями хлопка и отмеченной редкими группами сосен.

- Хотите, поедем вон туда, где дымок? - спросил шофер. - Это новая тюрьма.

- Нет, поезжайте прямо по этой дороге. Я хочу отыскать место, где я когда-то жил.

Старый ипподром, неприметный в дни величия лагеря, в нынешнем запустении гордо вздымал ввысь свою полуразрушенную трибуну. Я тщетно пытался сориентироваться.

- Поезжайте по этой дороге, как проедете вон те деревья, поверните направо, нет - налево.

Он подчинился с презрением знатока.

- Но, дорогой, вы просто ничего не найдете, - сказала Эйли. Подрядчики все разрушили.

Мы медленно ехали по краю поля. Может, и здесь...

- Стоп. Я хочу выйти, - сказал я вдруг.

Эйли осталась сидеть в машине; теплый ветер шевелил ее короткие вьющиеся волосы, и она была очень красива.

Может, и здесь. Вот здесь могли быть улицы лагеря и столовая, где мы в тот вечер ужинали, - вон, через дорогу.

Шофер смотрел снисходительно, как я, спотыкаясь, петлял по низенькой, по колено, поросли, отыскивая мою молодость среди досок, дранки и ржавых банок из-под томатного сока. Я пробовал определиться по смутно знакомой группе деревьев, но стало темнеть, и я не был до конца уверен, что это те самые деревья.