В субботу вечером она явилась в загородный клуб с Биллом Ноулзом. Они были очень красивой парой, и я снова позавидовал им и загрустил. Они танцевали, а оркестр, состоявший из трех инструментов, играл "Когда ты уедешь" с такой щемящей, тихой грустью, что я и сейчас еще слышу - каждый такт, будто падающая капля, уносит драгоценные минуты тех дней. Я понимал, что уже полюбил Тарлтон, и в волнении озирался, надеясь: вдруг из недр этой теплой поющей ночи, дарящей одну за другой пары в органди и хаки, явится и мне чье-то милое лицо. То были дни молодости и войны, и вокруг, как никогда, все было исполнено любовью.

Потом мы танцевали с Эйли, и вдруг она предложила выйти и сесть в машину. Странно, сказала она, почему это сегодня ее никто не перехватывает. Может, все думают, что она уже замужем?

- А вы собираетесь?

- Не знаю, Энди. Иной раз, когда он обращается со мной, как со святыней, я просто таю от радости. - Голос ее звучал приглушенно, откуда-то издалека. - А бывает...

Она засмеялась. Ее тело, такое хрупкое и нежное, касалось меня, лицо было обращено ко мне, вот тут-то - хоть Билл Ноулз был в десяти шагах - я наконец мог бы ее поцеловать. Губы наши уже соприкоснулись, но... из-за угла веранды появился какой-то офицер авиации и, вглядевшись в темноту, позвал нерешительно:

- Эйли!

- Да.

- Вы слышали, что сегодня случилось?

- Что? - Она подалась вперед, в ее голосе уже звучала тревога.

- Хорэс Кэнби разбился. Насмерть.

Она медленно поднялась и вышла из машины.

- Вы говорите - насмерть? - произнесла она.

- Да. Что там случилось - неизвестно. Мотор у него...

- О-о-о! - Она закрыла лицо руками, голос донесся еле слышно и хрипло.