- Если ничто не изменилось, докажи мне это, тихо сказал я.

- Но я же доказываю тебе это ежедневно, ежечасно.

- Нет, сейчас.

Я привстал и, почти грубо схватив ее за волосы, хотел поцеловать. Эмилия позволила привлечь себя, но в последний момент легким движением головы уклонилась от поцелуя, так что губы мои коснулись лишь ее шеи.

- Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал? спросил я, выпуская ее из объятий.

- Не в этом дело, все с тем же безразличием проговорила Эмилия и поправила волосы. Если бы речь шла только о поцелуе, я охотно поцеловала бы тебя... Но ты же не ограничишься этим... А теперь уже поздно.

Ее рассудительность и холодность обидели меня.

- Ну, для этого никогда не поздно. Я опять попытался поцеловать Эмилию и, взяв ее за руку, привлек к себе.

- Ой! Ты сделал мне больно! воскликнула она.

Я едва коснулся ее; прежде, в пору нашей любви, случалось, что я душил ее в своих объятьях, и все-таки у нее не вырывалось даже стона.

- Раньше тебе не бывало больно, разозлившись, сказал я.

- У тебя не руки, а клещи, заметила Эмилия, ты совсем не считаешься с этим... Теперь у меня останется синяк.

Все это она произнесла равнодушно и без всякого кокетства.

- Ну так как, спросил я резко, хочешь ты меня поцеловать или нет?

- Пожалуйста. Она привстала и по-матерински коснулась губами моего лба. А теперь пусти меня, я хочу спать... Уже поздно.

Я ничего не мог понять. Я снова обнял ее за талию.

- Эмилия, сказал я, наклоняясь к ней, так как она отстранялась от меня, я хотел, чтобы ты поцеловала меня не так.

Она оттолкнула меня и повторила, но теперь уже сердито;

- Пусти меня... Мне больно.

- Неправда, не может быть, пробормотал я сквозь зубы, сжимая ее в объятьях.

На этот раз Эмилия высвободилась несколькими сильными, резкими движениями, встала и, словно вдруг решившись, сказала мне в лицо: