Как путешественник, достигший наконец цели своих странствий, любит вспоминать опасности и трудности пройденного пути, так Гильярден мысленно перебирал, год за годом, свою жизнь с того дня, как он впервые занялся ваянием в мастерской Жуфруа. Ах, тяжко дается начало в этой проклятой профессии!.. Он вспоминал зимы в нетопленной комнате, ночи без сна, долгие хождения в поисках работы, глухую ярость, которую испытываешь, сознавая себя ничтожным, затерянным, безвестным в той огромной толпе, что теснит тебя, толкает, сбивает с ног, давит насмерть. И подумать только, что он сам, своими силами, не имея ни покровителей, ни состояния, сумел пробиться! Только благодаря своему таланту, сударь! И, запрокинув голову, полузакрыв глаза, предавшись сладостному созерцанию, почтенный г-н Гильярден вслух повторял себе:

- Только благодаря своему таланту. Только благодаря своему та...

Его прервал чей-то громкий смех, сухой и дребезжащий, - так смеются старики. Гильярден удивленно оглянулся. Он был один, совершенно один, с глазу на глаз со своим зеленым мундиром, распластанным против него по другую сторону камина. И, однако, дерзкий смех не умолкал. А когда скульптор пригляделся поближе, ему стало казаться, что мундир уже не на том месте, куда он его положил, а по-настоящему сидит в кресле; фалды были раздвинуты, рукава опирались о подлокотники, грудь приподымалась, словно в ней трепетала жизнь.

Невероятная вещь! Смеялся мундир...

Да, это он, удивительный зеленый мундир, заливался неудержимым смехом, который колыхал его, сотрясал, подбрасывал, заставлял его крючиться, взмахивать фалдами, а время от времени -- прижимать оба рукава к бокам, как бы для того, чтобы унять эту вспышку веселости, сверхъестественной и буйной. В то же время чей-то тоненький лукавый голосок между двумя взрывами хохота пищал: "Боже мой! Боже мой! Сил больше нет так смеяться! Сил больше нет так смеяться!"